Анна Цукерник
Окончила музыкальную школу в 1972 году по классу фортепиано Ларисы Васильевны Белоруссовой, затем – музыкальное училище имени М.И.Ипполитова-Иванова и Рижскую консерваторию (Латвия).
Преподавала в музыкальном училище в городе Резекне (Латвия).
В настоящее время (2020 г.) Анна Цукерник живет в Иерусалиме (Израиль), где ведет активную творческую деятельность, преподает, выступает с концертами и беседами о музыке.
О САМОМ ЛЮБИМОМ МЕСТЕ НА ЗЕМЛЕ
Г. В. Абрамяну.
Может, всё, о чем мне захотелось рассказать, было слишком давно, в 70-е годы, и с тех пор многое изменилось.
Мне было почти 14 лет, я пришла туда сама, понятия не имея, что в музыкальные школы ПОСТУПАЮТ, сдают экзамены, что принимают не всех и желательно шестилетних. На тот момент я ковыряла Лунную и Элизу под руководством милой пожилой частной учительницы и в детском сознании никак не могла связать воедино Музыку, льющуюся из граммофона, Поэму Экстаза, Неоконченную Симфонию, Кориолан – с моим жалким спотыканием на клавишах. Учительница была добра, вероятно, грамотна – но что требовать от склонной к лени девочки, которая никогда не будет профессионалом!
Из директорского кабинета вышел суровый замкнутый человек с негнущейся ногой: ДИРЕКТОР ! Не помню от смущения ничего – что спрашивал, что бормотала в ответ. И до сих пор не понимаю, почему он всё же отправил меня с письмецом к лучшему педагогу школы, и почему она решилась взять меня в свой класс. Но это уже другая история.
Этот директор, чудесный армянский юноша-скрипач, почти ребенком ушел в 41-м добровольцем. Вернулся без ноги, без глаза, больной – учился и основал эту московскую музыкальную школу под N 13. Всю жизнь с тех пор – моё любимое число.
В общей школе – совершенно другая картина.
Здесь: лица русских интеллигентов, тепло, свет, уют.
И – Музыка. И – сочувствие. И – теплые волны симпатии. И – уровень преподавания ВСЕГО – мне потом этого запаса хватало на все училищные годы, да и позже.
Господи, благодарю! Это было лучшее в моём детстве.
Всё шло от него, от Директора, сурового фронтовика, автора чудесных детских книжек о музыке, умных и неожиданно нежных. Он потом подарил мне несколько.
Я возвращалась туда всегда – просто приятно было заниматься в маленьких классах, обыгрывала свои консерваторские программы, заменяла заболевшего концертмейстера, вела концерты.
Григорий Владимирович не дожил до старости. Когда я стояла на прощании с ним, было две мысли в голове: почему я стеснялась слов благодарности? А другая – вот и кончилась моя юность.
Воспоминания Анны Цукерник,
выпускницы музыкальной школы № 13
(в настоящее время ДМШ Александрова)
Выпуск 1972 г.
УТРО С ЩЕЛКУНЧИКОМ
Памяти Ларисы Васильевны Белоруссовой.
Мне было четырнадцать лет. Я училась музыке у частного педагога – усталой пожилой женщины. Как многие, кто учится «для себя», я ковыряла рефрен несчастной Элизы, убогие этюдики, полонез Огиньского и многострадальную Лунную и не понимала связи между моими бледными убогими попытками и льющимися из проигрывателя, сотрясающими душу Кориоланом, Поэмой Экстаза, Сонатой Шопена… Я пришла в музыкальную школу сама, не подозревая, что нужно сдавать экзамены, что сюда принимают шестилетних малышей. Просто пришла. Ну что могла расслышать Лариса Васильевна в этих клочках, неуклюже сыгранных мной? Для меня и теперь загадка. Она приняла меня сразу в четвертый класс.
Всё дальнейшее помню так ясно, будто не прошли эти 50 лет. Каждый урок. Каждое произведение. Каждую подсказку – как откровение. Наверное, каждое слово. Оно – любое – было точным, кратким и всегда одухотворенным.
Начало было трудным. Я не сразу поняла, чего хочет мой новый педагог. Фраза? Пение? Форма? Что это? И как это – слушать себя? Слишком глубоко было моё невежество, слишком укоренилась дилетантская небрежность, непонимание что такое работа на рояле. И как не поколебалась у Ларисы Васильевны вера в подростка- дилетанта? Как хватило ей мудрости, терпения и главное - великой интуиции? А когда это пришло – многое и разом! – внезапно открылся горизонт. Распахнулось окно. Меня переполняло и захлёстывало. Фразы преувеличенно вздымались. Рубато ломало границы ритма. Жирно выделенная мелодия заглушала зыбкий фон. Мера и вкус пришли потом…
Я училась быть музыкантом, потом - пианистом. И наконец детским фортепианным педагогом. Через несколько лет, когда я им стала, я увидела уроки многих коллег: они были… шумными. Учителя «ставили руку» (Л.В. не любила это выражение), тиская детские ручки, не выпуская их из своих. Громко пели, заглушая бледную детскую игру, становящуюся ещё бледнее. Дирижировали, кипели, бурлили. Делили абстрактное яблоко на абстрактные четверти и восьмушки. Топали ритм, громко считали над ухом.
У Л.В. ничего этого не было. Ее уроки были – ТИХИЕ, и в этой тишине раздавалось точное слово. Гибкий, почти незаметный жест в воздухе показывал единственно удобное движение руки. Вместо «яблок» у малышей ходили большими шагами слоны, маленькими- гномы. Она часто рассказывала сказки…А эти её альбомы, рукописные альбомы с детскими пьесками, с картинками вместо скучных серых хрестоматий. Надеюсь, ещё живы они в руках её давно повзрослевших учеников.
Но с таким переростком, как я, ее уроки были другими. « Играй баховским звуком!» И почему-то становилось понятно, как это - Баховским. Может, от тембра, от интонации её голоса? Появлялась волевая отчетливость, ясная округлость. Гудение органа.
Моцартовский Концерт Ля Мажор. Вступает Тема. Не знаю, что делать с ней, такой невзрачной после цветущей оркестровой экспозиции. « Понимаешь, вот она вошла, скромно одетая, незаметная, и так светится, что все глаза – на неё одну».
И ещё я полюбила ТОЧНОСТЬ. В дневнике писалось все, о каждой пьесе. Иногда- одно слово. Иногда- подробно, по тактам. Было так легко, так ВЕСЕЛО все это выполнять дома!
Я многое поняла позднее. Начинающим педагогом я как-то призналась: «Ну почему, почему у меня ничего не получается?» Её краткий и сдержанный ответ: «ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ И ДОЗИРОВКА». На уроках с малышами у нее было четкое ограничение: одна пьеса - одно задание. Понятное, посильное, выполнимое. Мастерство выстраивалось незаметно: «по кирпичику»- любила говорить она.
Когда я познакомилась с Л. В., она жила еще в центре Москвы, в старом ветхом особняке, в большой комнате коммунальной квартиры. Здесь был старомосковский уют - со старинной мебелью, бронзовыми светильниками, перекочевавшими затем в тесную квартирку блочного дома и чудом там уместившимися. Это был дух старой интеллигенции, уходящая натура. И даже больше - дух старых дворянских усадеб. Много позже я узнала, что одним из предков её по линии матери был декабрист Поджио. Не оттуда ли эта благородная осанка, тихая безупречная речь, холодноватая сдержанность? И скромность – для неё наверное не только нравственная, но и эстетическая категория. Рядом с ней нескромность, самодовольство и развязная шумливость воспринимались как дурной вкус.
Мало кто знал, насколько образован был этот человек. Сколько она читала, как точны и глубоки были её мысли об окружающем. Скромность и какое-то душевное целомудрие рождали сдержанность и замкнутость. Впечатление простоты было обманчивым.
Я часто приходила к ней –играла, задавала бесчисленные вопросы о детской педагогике - училась у неё всю жизнь. А ведь она не окончила Консерваторию – таковы были жизненные обстоятельства. Я училась в училище, потом в Консерватории у именитых педагогов. Скажу правду: по-настоящему я помню только ЕЁ уроки. Своим Учителем считаю её одну. Я всегда сравнивала фортепианных педагогов с двумя типами садовников. Одни выпалывают сорняки, корчуют камни, носят тяжелые ведра, поливают, удобряют. Другие - оформляют и подстригают, создают «ландшафт». Понятно, кто здесь скромные труженики детских музыкальных школ. И кому достаются лавры.
Лариса Васильевна умела всё. Я играла ей поздние сонаты Бетховена, сложнейшие фуги WTK, «Крейслериану». В моих старых нотах «Крейслерианы» на полях последней страницы стоит грозное и бесконечно милое, её ясным почерком – «МУТЬ!» . Могла быть сурова. Я никогда не обижалась…
Моё представление о настоящем фортепианном педагоге: один на один с учеником. Дважды в неделю, в определённый час ты только с ним и для него. И со всеми она была разной. Этому я научилась легко. Но однажды Лариса Васильевна предстала для меня в другой роли - дирижера! Её класс разучил «Детскую Симфонию» Гайдна. Барабанчики, бубны, свистелки-дуделки и фортепианный ансамбль двух учеников - партия «взрослого оркестра». Как счастливы были все! Сыграв на репетиции впервые целиком, кричали «Ура!». Спокойно, точно, немногословно управляла Лариса Васильевна дюжиной возбужденных детей! А вот этому я так и не научилась. Музыкальные игрушки она специально собирала, привозила из поездки в Германию. Партии писались от руки- докомпьютерная эра! Это был мой первый педагогический опыт – я уже училась в училище, и как мудро было доверить мне такое нехитрое дело: разучить с малышами вступления их «кукушек», бубнов, колокольчика. Вот тогда я и поняла, кем хочу стать…
И другое воспоминание, наверное, самое дорогое, самое яркое. Под Новый 1977 год был сыгран концерт- спектакль «Щелкунчик». Утро в милом светлом зале нашей школы. Две чудесные девочки – подростка играли совсем не легкие переложения из балета. Я рассказывала сказку Гофмана… Волновалась больше, чем на любом экзамене. И как же волшебно это звучало, как переплетались они - игра замечательных юных пианисток и гофмановский текст!
Я знаю: Лариса Васильевна была счастлива…
На редком снимке, который я однажды выпросила у неё, она молода. Такой я её не знала. Лариса Васильевна моих 14 лет была уже с серебристыми волосами. Но взгляд – тот же. И та же улыбка.
Что добавить? Пишу и толпятся воспоминания. Хочу надеяться, что малую толику её богатства сумею передать своим ученикам.
Facebook 25 декабря 2021 г